«Я помню миг рождения!»

Кузбассовец обладает уникальной памятью самого раннего детства

… Григорию Масальскому исполнилось уже 77. Казалось бы, за давностью лет, за чередой самых тяжелых и невероятных событий в стране и семье он должен был давно позабыть всё, что чувствовал, что слышал, о чем думал совсем крохой… в миг рождения и во время беременности матери.
Мы же с вами, как появились в свои сроки на свет, о месяцах, что были ДО, позабыли!
— А я не могу, — жмет плечами пенсионер из Чебулинского района. – Во-первых, память мне сильная от природы дана. Во-вторых, была обида на мать. Но маму я, наконец, понял, простил…

Дар
… Новогодняя волшебная и шумная ночь 1939-го началась с плача. В деревенском фельдшерском пункте 37-летняя Ефросинья родила сына. Голубоглазый младенец был горластым и крепким. Имя Гриша ему уже было придумано заранее.
— Я помню, как рождался. Шум в ушах, искры из глаз. Помню, как закричал. Как меня впервые в жизни положили на стол, спеленали, туго так, что сразу смолк, устал. Но лежал, думал: «Живой! Теперь уж точно буду жить!» — вспоминает Григорий Степанович.
Он все годы так и прожил в родном селе. Работал механиком, шофером, учителем. Давно вдов. Давно выросшие дети, внуки живут далеко – в городе, приезжают редко. В старинной белёной чистой избе, построенной на подпорках ссыльным прапрадедом — поляком на бросовой земле – на болоте,  гудит ветер, хлопает дверью… Что такое Интернет, где было бы можно почерпнуть что-то о развитии человека и рождении, дед не знает. Книги имеет старые. Сотовая связь ловит через десятки раз – редкие звонки родных… Дни коротает, работая в огороде. Да продолжает писать стихи в стол и читать наизусть поэмы. Да чинит людям старую технику – те же машинки швейные. Свое многолетнее увлечение – конструировать машины-самоделки – забросил. Но продолжает играть на гармошке и рассказывает, как с уважением пожал руку ему сам великий российский гармонист Александр Заволокин, приезжавший в Кузбасс лет 15 назад на отбор участников в телепередачу. «Григорий Степанович, спасибо за игру!» — красуется на стене автограф.
— И как, показали вас всей стране?
— Не видел – о дате выхода в эфир не предупредили, но наверняка. И, самое главное, моя игра хранится с тех пор в архиве России.
В общем, Григорий Степанович бодр, уважаем по праву, считаясь старожилом и последним из его одногодков в деревне, и горд прожитыми годами-делами. Но слишком долго жила в его сердце одна тоска. Так долго, что он решился ее высказать, решил: время пришло. Для чего? Для того чтобы другие не делали ошибок.
— Мама рождения моего не хотела. Шли, даже в селе тогда, голодные годы. К тому же — время репрессий, и был страх в сегодняшнем и завтрашнем дне. На-двигалось предвоенное время. А еще у них с отцом уже росли трое детей – Петро, 1925 года, Василий, 1928-го, Мария, 1930-го. И я был лишним, и мама решилась на аборт. Попыток избавиться было три, народными способами. Боли испытал я при них ужасные, дурные, вот следы, — показывает шрамы. – С тех пор боялся родиться. Слыша всё, что происходит в избе, о чем говорят родители, боялся голоса мамы…Особенно когда она сердилась. Да, родившись, принесенный из медпункта домой, голоса родителей, братьев, сестры признал. Но, конечно, первым делом я искал мать, хотя видел ее, как в тумане. Потом стал различать ее брови, позже глаза, потом лицо, потом всю маму. Я любил ее, и она, хоть и была сдержанной, любила меня.
К тому же в большой семье всегда быстрее наступает равновесие.
— Занятость и сдержанность мамы дополнилась большой любовью бабушки, она к тому времени переехала жить к нам и вырастила меня, — поясняет Григорий Степанович. – Бабушка сама младенцем пережила трагедию. В другом селе, Ивановке, прошлась по дворам чума. В ее избе умерли все. Её, младенца в пеленках, прижатую крепко, из рук мертвой матери люди вынули. Но сироту, хоть и спасли, из дома в дом передавали, работой с двух лет нагружали, не жалели. Вот бабушка, растя уже меня, всё старалась побаловать. 

Последнее «прости…»
— Лет до пяти я мог многое из прошлого рассказать, — поясняет Григорий Степанович. – В том числе, слушая дедов, мог спросить такое о селе и его жителях, чего очевидцем быть не мог. Тот человек, о котором спросил, например, жил за несколько месяцев до моего рождения. Я не мог объяснить, что слышал его лично (или про него), когда рос еще в мамином животе. Позже первая память начала слабеть.
Стали помниться лишь главные вехи. И стёрлись бы с годами и они, если бы судьба не подбрасывала одно испытание за другим.
— Я еще 11 раз был на грани жизни и смерти. В третьем классе меня грузовик пополам переехал – выжил чудом. Уже взрослым на тракторе в яму падал. С верхушки пятиметровой ранетки вниз головой летал, — перечисляет. – Через Кию ехал, под лед провалился, выплыл. Еще было… Знакомый ехал на тракторе, позвал: «Садись, подвезу!» Я сел. А он врезался в снежную гору. Меня выбросило из кабины, зашвырнуло во двор к соседу. И каждый раз после ЧП я думал и думаю: «Живой! Теперь уж точно буду жить!»
Своей редкой памятью маму сын не мучил. Лишь раз, незадолго до ее смерти, сказал ей, что помнит аборт, перечислил, как всё случилось.
— Правда же, всё было именно так?
— Правда, — побледнела мать. — Прости…

Лариса МАКСИМЕНКО.