Соцсети:

Читатель

1 июня 2012 | Газета «Кузбасс»

 

Поэт-однофамилец

Лев Лосев. Стихи. СПб., Изд-во Ивана Лимбаха, 2012. 600 с.

Посмертное собрание стихотворений Льва Лосева (1937–2009). О происхождении своего псевдонима поэт рассказывал так. Отец его, Владимир Лифшиц, был известным в свое время стихотворцем, автором детских и юмористических книжек (ему принадлежит, например, текст песенки «5 минут» из рязановской комедии «Карнавальная ночь»). Когда сын начал пописывать, папа сказал: «Двум Лифшицам в литературе тесно, выбирай псевдоним». – «Вот ты и предложи», — сказал сын. «Лосев», — брякнул папа наобум. Получилось еще смешнее: псевдоним совпал с фамилией известного философа и филолога, хотя дело было в конце 1950-х, Алексей Федорович Лосев не был еще столь крупной, прямо-таки античной фигурой, книжки его только начинали печататься после опалы. К тому же друзья поэта звали его Лешей. Впрочем, все эти каламбурные несообразности он сам не раз обыгрывал в стихах. «Левлосев не поэт, не кифаред. / Он маринист, он велимировед, / бродскист в очках и с реденькой бородкой, / он осиполог с сиплой глоткой, / он пахнет водкой, / он порет бред».

Писать стихи Лосев начал рано, но не был убежден в их самостоятельности и вскоре это занятие оставил, редакторствовал в детском журнале «Костер» и писал пьесы для кукольного театра. В 1976-м эмигрировал в США; незадолго до этого стихи стали снова прорезываться. Преподавал русскую словесность в Дартмуте в штате Нью-Гэмпшир, написал книжку про эзопов язык в русской литературе (она же докторская диссертация) и биографию Иосифа Бродского для серии ЖЗЛ. После смерти вышли также две книжки мемуарных очерков и филологических заметок – изящно-отточенных, как все, что принадлежало его перу.

Поэтическое наследие Лосева не слишком велико: четыре прижизненных книжки плюс то, что разыскали составители нынешнего собрания, «наиболее полного на сегодняшний день», как они осторожно выражаются: неизвестные автографы и рассеянные публикации, экспромты, переводы, политические и литературные эпиграммы и пр. Среди них, например, «Своими словами» (пересказ): «Ф. П., владелец вислых щечек, поставил сына, блин, на счетчик! Вся эта хрень произошла там из-за бабы, не бабла. A C. был полный отморозок, немало ругани и розог он сызмалетства получил. Сработал план дегенерата: он разом и подставил брата, и батю на фиг замочил. Все, повторяю, из-за суки. Тут у другого брата глюки пошли, а младший брат штаны махнул на хиповый подрясник и в монастырь ушел под праздник. Ну, вы даете, братаны!» Понятно, почему Лосев не пользуется в России сколько-нибудь адекватной популярностью: чтобы оценить этот маленький текст, надо «Братьев Карамазовых» осилить, а нынешние поколенья хорошо если последнюю экранизацию «Идиота» видели.

Чтобы уяснить, каково место Лосева в пантеоне русской литературы (а его истукан уже занял там предназначенный пьедестал), я придумал следующую схему. После ухода крупного поэта, каким был Пушкин, а в наше время – Бродский, пустоту коллективными усилиями заполняет следующее поколение, этакая могучая кучка. После смерти Пушкина это были Некрасов, Тютчев, Фет, А.К. Толстой. Ныне зияние заполнили Гандлевский и Кибиров (вдвоем как раз перекрывающие плантацию Некрасова), Цветков (сегодняшний местоблюститель Тютчева) и Лосев (который не раз признавался в своей любви к Толстому). По возрасту Лосев, понятно, принадлежит к поколению Бродского, но его творческая активность пришлась на более поздний период. А с графом Алексеем Константиновичем, родителем Козьмы Пруткова, его сближает многое: язвительное остроумие, филологическая и историческая эрудиция, внимание к политике, древнерусские мотивы, тяга к повествовательности.

Вот один из шедевров Лосева – он позволяет понять, с каким поэтом мы жили в одно время.

«Извини, что украла», — говорю я воровке; / «Обязуюсь не говорить о веревке», — / говорю палачу. / Вот, подванивая, низколобая проблядь / Канта мне комментирует и Нагорную Проповедь. / Я молчу. / Чтоб взамен этой ржави, полей в клопоморе / вновь бы Волга катилась в Каспийское море, / вновь бы лошади ели овес, / чтоб над родиной облако славы лучилось, / чтоб хоть что-нибудь вышло бы, получилось. / А язык не отсохнет авось».

 

Прозаик-лаборант

Александр Иличевский. Анархисты. Роман. Астрель, 2012. 410 с.

В издательской аннотации утверждается, что новый роман плодовитого прозаика, лауреата нескольких литературных премий, заключает тетралогию, начатую «Матиссом», «Персом» и «Математиком». На самом деле у этих книжек разные сюжеты и герои, можно нащупать лишь некоторый общий конструктивный принцип.

Берется оголтелый герой (или оголтелая компания героев), более или менее экзотическая местность, и – в качестве философической подкладки – какая-нибудь область науки или искусства. Скажем, в «Персе» это были геологи-эрудиты и экологи-доброхоты, Баку и Ленкорань, происхождение нефти и сходство генетических кодов с ритмическими рисунками в стихосложении (давно известный всеобщий изоморфизм). В «Математике» — ученый алкоголик с тягой к некрофилии, Калифорния и Тянь-Шань, проблемы топологии, опять-таки геном человека плюс легенды советского альпинизма. Подобные повести когда-то писал Константин Паустовский («Колхида», «Кара-Бугаз» и др.); и безумцы там тоже попадались, хотя главными героями они все-таки не становились. Что ж, Паустовский был крупный писатель, ему подражать не стыдно. Паустовский только по политическим причинам не стал нобелевским лауреатом: в тот год было две кандидатуры, но шведский комитет хотел помириться с советской властью после скандала с Пастернаком, и премию дали Шолохову.


На склоне лет, впрочем, Паустовский сделался певцом неяркой подмосковной природы, конкретнее – долины Оки, прославленной им Мещерской стороны. Вот и Иличевский в новом романе помещает своих героев в дачную местность на Оке. А героев на этот раз целый паноптикум. В центре – успешный финансист, который решил уйти на покой и сделаться художником; поклонник Левитана, он пишет те же виды, воспаряя над ними метафизическим оком (где Левитан, там и левитация). У него есть подруга, красавица и не до конца излечившаяся наркоманка. Их окружение – нувориш-олигарх да скоробогач-таможенник, да парочка провинциальных врачей, один – старорежимный чеховский доктор, другой – тоже чеховский тип, нечто вроде фон Корена из «Дуэли».

При этом больница находится в усадьбе старого анархиста и полярного исследователя (тип князя Кропоткина), а герои увлечены мистическим анархизмом в духе Василия Налимова. Кончается все серией скандалов с самоубийствами и смертоубийством.

В общем, как в анекдоте: «Ну, как Ока?» — «Он говорит ка-ка-ка». – «Скажи ему ку-ку-ку».


 

Филолог-мотиватор

Ю.К. Щеглов. Романы Ильфа и Петрова. Спутник читателя. 3-е изд., испр. и доп. СПб,. Изд-во Ивана Лимбаха, 2010. 656 с.

Казалось бы, эти уморительные романы доступны любому читателю без всякого комментария. Впрочем, я их прочел впервые в начале 1970-х, через сорок лет после написания, и многие загадочные детали приходилось додумывать самому либо восстанавливать из контекста – что такое, например, «пещера Лейхтвейса», канцелярия градоначальства, «пти-шво», Осоавиахим или «Лига времени»? А с тех пор прошло еще сорок лет – конечно, комментарий необходим.

Юрий Щеглов (1937–2009) – известный литературовед, соратник и соавтор еще более известного Александра Жолковского, в эмиграции преподавал в Висконсинском университете. Первое издание его комментариев к романам Ильфа и Петрова вышло в 1995, но он дописывал и правил его еще лет десять. «Двенадцать стульев» и «Золотой теленок» комментировали также М. Одесский и М. Фельдман, их труд считается более полным в рассуждении фактографическом. Зато труд Щеглова гораздо лучше выявляет интертекстуальные связи романа, его мотивную структуру и список предшественников – от Гомера и Аристофана до Булгакова и Аверченко.

Для чтения романа одинаково важны обе стороны. Вот пример из области фактографии. В «Двенадцати стульях», например, мельком упоминается «секаровская жидкость». Это препарат для омоложения, выдуманный французским физиологом Броун-Секаром; приготовлялся он из тестикул животных (помните, у Булгакова профессор Преображенский предлагает пересадить пациентке яичники обезьяны). В контексте романа это важно потому, что Ипполита Матвеевича с самого начала сопровождают мотивы смерти и бессмертия (в Старгороде много похоронных контор, но почти никто не умирает, Воробьянинов в загсе регистрирует смерти и рождения, «второй дом собеса» напоминает царство мертвых – у Диккенса много таких голодных пансионов). Впрочем, все это относится уже к мотивной структуре.

А вот в старгородской гостинице Остап заводит с коридорным диалог о клопах. Подобные диалоги, о засилии клопов на постоялых дворах, вели еще герои комедии Аристофана «Лягушки», причем дело там происходило именно в царстве мертвых. Ну и другие мелочи: скажем, председатель шаматной секции в Васюках не только одноглазый, но еще и кидается камнями, совсем как циклоп в «Одиссее». В свете всего этого роман как минимум хочется перечесть заново.

Впрочем, классика вещь абсолютно бездонная. Скажем, Щеглов, а за ними и Жолковский справедливо относят Бендера к архетипу Великого провокатора (наряду с Хулио Хуренито у Эренбурга, Иваном Бабичевым у Олеши, Воландом у Булгакова). Но никто не упоминает провокатора Мефистофеля и линию алхимии (хотя в дилогии, кроме «секаровской жидкости», мелькают и гемоглобин как панацея от всех недугов, и алхимик Бертольд Шварц, и Никифор Ляпис, то есть «камень», и живая и мертвая вода монтера Мечникова, и блюдечко с голубой каемочкой – вариант Грааля, и т. п.) А от Мефистофеля линия ведет непосредственно к Люциферу и Прометею, от Воланда – к нордическому кузнецу Вёлунду и богу Одину, и т. п. Не менее богатый мифологический бэкграунд и у других героев Ильфа и Петрова. Словом, тут работы комментаторам еще непочатый край.

Юрий ЮДИН

Сеть магазинов «Буква».

 

Комментировать 0
Оставить комментарий
Как пользователь
социальной сети
Аноним
подписка на газету кузбасс
объявление в газете кузбасс
объявление в газете кузбасс
подписка на газету кузбасс