Соцсети:

Читатель

2 марта 2012 | Газета «Кузбасс»

 

Попытка к бегству из круга мифов

Ричард Докинз. Бог как иллюзия. Пер. с англ. Н. Смелковой. М., Колибри, 2012. 360 с.

Автор – оксфордский профессор, специалист по этологии и теории эволюции, отличный популяризатор; по-русски уже выходили его «Эгоистичный ген» и «Расширенный фенотип». Нынешняя книга в оригинале называется «Одержимость Богом», она была издана в 2006 году и полгода держалась в списке англоязычных бестселлеров.

Докинз – фигура по нынешним временам редкая: воинствующий атеист, желающий обратить все человечество в свое неверие. Неудивительно, что многие его аргументы напоминают покойного Михаила Александровича Берлиоза. Понятно, что христианские таинства повторяют ритуалы мистерий Диониса или Митры, но об этом интереснее расскажут специалисты по истории религии. Понятно, что ветхозаветный Яхве – малосимпатичное божество («ревнивец, женоненавистник и расист»), но кто вам сказал, что Бог должен отвечать сегодняшним критериям гуманизма. Понятно, что схоластические доказательства Его существования не выдерживают поверки логикой, зато схоластика сама по себе – величественный храм культуры, не хуже готических соборов и герметических доктрин (а также манхэттенских небоскребов и квантовой механики) . С агностиками вроде меня Докинз расправляется еще решительней: это, дескать, интеллектуальная трусость. При этом он дает несколько определений агностицизма, и все одинаково плоские (типа «Наличие и отсутствие бога одинаково вероятны», или «Не знаю, существует ли бог, но у меня есть сомнения»). Гораздо корректней формулировка Бориса Раушенбаха: «Мне хочется верить в осмысленность мироздания, но я не понимаю, почему я должен исповедовать догматы какой-либо религии».

В общем, книжка Докинза уязвима для критики с разных позиций. Однако она полезна именно сегодня, когда религия в России перешла в контрнаступление. Очень хорошо, что в школе теперь преподают «Основы православной культуры» (хотя их стоит дополнить основами греко-римской, нордической и славянской мифологии – это столь же важная часть нашего культурного кода). Но экспансия церкви продолжается, теперь она требует преподавать креационизм наравне с теорией эволюции, а это может вызвать шизофрению у бедных школьников и несовместимо с задачами модернизации страны.

Вопрос, почему человечество так упорно занимается богостроительством, Докинз пытается решить с помощью теории мемов. Мем – такой же репликатор, как ген, только на культурном уровне, минимальный воспроизводящийся кирпичик культуры (например, поговорка или способ заплетания кос). И как естественный отбор идет не на уровне особей, а на уровне генов, так и распространение религии приносит пользу лишь самим религиозным идеям. С помощью этой теории остроумно объясняется существование того же национального культурного кода, но универсальная применимость ее вызывает сильные сомнения, а физическая природа мемов непонятна и самому Докинзу.

А сильнее всего его аргументы там, где он показывает, что религия в сегодняшнем мире вещь излишняя. Милосердие – не монополия религии: альтруизм и склонность к самопожертвованию заложены в нас на генетическом уровне. Многие христиане просто не читали Библии; столкнувшись с положениями Ветхого Завета (скажем, что за сбор хвороста в субботу или супружескую неверность полагается смертная казнь), они трактуют их как некий символизм или игнорируют. Значит, Библия оценивается ими на основе предвзятых моральных ценностей, а вовсе не является их источником. Благоговение перед звездным небом и нравственным законом может вызывать и наука – та же теория эволюции или теория относительности. А тезис о том, что наука не должна вторгаться в дела религии (это, мол, непересекающиеся сферы), не выдерживает критики хотя бы потому, что религия охотно пользуется аргументами науки, когда ей это выгодно…

 

Изображение художника, пишущего автора

Мишель Уэльбек. Карта и территория. Роман. Пер с франц. Марии Зониной. М., Астрель, Corpus, 2011. 480 с.

 

После некоторого перерыва Уэльбек не выдержал и опять написал роман о себе, любимом; как говорится, зарекалась ворона дрянцо клевать. Впрочем, видны и некоторые новшества. Прежние его романы («Элементарные частицы», «Платформа», «Возможность острова») были устроены по одному лекалу. В герои брался европеец средних лет, среднего класса и средних способностей. Секс ему перепадал тоже посредственный, так что оставалось удивляться, отчего он занимал в его жизни так много места. Потом с героем случалась настоящая любовь, но ненадолго: возлюбленная умерщвлялась, а герой окончательно превращался в лишнего человека. Повествование замедлялось подробными описаниями какой-нибудь индустрии: рынка сексуальных услуг, туризма, биотехнологий. Фоном служила какая-нибудь не слишком истоптанная страна – Ирландия, Куба, Канарские острова. Все это освежалось какими-нибудь неполиткорректными речами – скажем, про фанатичную агрессивность мусульманского мира.

В новом романе все это есть: и нарочито тусклый герой (даже два), и настоящая любовь (хотя эротики куда меньше), и описания технологий (на этот раз современного искусства), и умеренно экзотическая страна (опять Ирландия), и скандальные выпады (на сей раз в сторону прессы). Но теперь все это удваивается. Герой-художник смотрится как в зеркало в писателя Мишеля Уэльбека, описанного с этаким гадливым кокетством. В пару к любовной коллизии (возлюбленная, русская бизнес-вумен, покидает художника ради карьеры) добавляется травма героя от самоубийства престарелого родителя. В пару к ирландскому захолустью – такая же дремучая французская провинция. Наконец, оба героя умерщвляются – только в случае Мишеля Уэльбека это зверское убийство с расчленением (из-за картины, написанной художником), а бедный художник становится богатым, покупает поместье в глуши и живет там анахоретом. Но оба трупа успевают как следует разложиться, прежде чем их обнаруживают.

В романе есть одно забавное место, когда герой-художник осаждает писателя Фредерика Бегбедера, чтобы добыть у него адрес Мишеля Уэльбека и заказать ему статью к каталогу выставки (Бегбедер изображен капризным дураком, но с оттенком симпатии). Описания арт-проектов малоинтересны, зато сопутствующий им маркетинг изображен со знанием дела.

Ей же ей, русские романы «с тенденцией», от Тургенева до Чернышевского, были написаны куда искусней. Не говоря уж про весь наш соцреализм – там хотя бы сюжетные линии и изобразительные средства были посвящены одной магистральной идее. У Уэльбека же вся начинка разложена по отдельным ячейкам, как в страсбургском пироге.

Две вечных печали, любовь и разведка

Анатолий Брусникин. Беллона. Роман. М, Астрель, 2012. 447 с.

Неутомимый Борис Акунин затеял проект «авторы», с псевдонимами второй степени, но оба псевдонима, Анна Борисова и Анатолий Брусникин, кончились на третьей книжке: то ли издателям надоело, то ли автору. Что касается сочинений Брусникина, то первый его роман был русской перелицовкой «Трех мушкетеров» Дюма, второй – вариациями лермонтовского «Героя нашего времени». Нынешняя же книжка состоит из двух повестей с переходящими героями и единым местом и временем действия – это Крымская война середины 1850-х.

В первой повести сюжетная схема классической оперетки, с двумя парами влюбленных, осложняется нехитрой шаманской мистикой (один из героев – индеец); морская фактура взята из рассказов севастопольского уроженца Константина Станюковича. Во второй повести действие переносится на сушу (русский флот уже затоплен на севастопольском рейде), в центре внимания – шпионские страсти, а подробности заимствованы из эпопеи «Севастопольская страда» другого забытого классика – Сергея Сергеева-Ценского.

Когда-то Сомерсет Моэм, поработавший шпионом у нас в России, отметил в дневнике, что русские всю свою литературу знают наизусть, и удивляться тут нечему: ей всего-то полтора века. Положим, в рассуждении древности мы с англичанами можем и потягаться, потому что автор «Слова о полку» — современник Гальфрида Монмутского, а протопоп Аввакум лишь на полвека моложе Шекспира. Но что мы свою словесность читать перестали – это совершенно точно: тот же Сергеев-Ценский не переиздавался уже лет пятьдесят. Поэтому и возможен откровенно паразитический метод Акунина, который он даже и не скрывает: всё божья роса, знатоки сочтут за постмодернистские игры, а абсолютное большинство просто ничего не заметит. Помню, один из романов его открывался длиннейшей, на три страницы, незакавыченной цитатой из рассказа Куприна «Штабс-капитан Рыбников». И рецензентка «Известий», солидной вроде бы газеты, написала что-то вроде: «Начало романа мне показалось скучным, но потом ничего, втянулась». Между тем Куприн – не Сергеев-Ценский, это классик первого ряда, и «Штабс-капитан Рыбников» — один из лучших его рассказов.

А в целом книжка у Акунина получилась увлекательная: четыреста страниц про любовь, а в конце шпиона ловят. Главная героиня – дамочка с трудной судьбой: только выйдет за военного, а мужа бац – и убило, и так три раза подряд. Шпион тоже колоритный, красавец мужчина из русских немцев. Правда, все русское он пытается выдавить из себя по капле, но в конце совершенно перевоспитывается. Как это мы писали с приятелем в девятом классе, в пародийном сочинении: «Он раздумал покидать страну, ставшую ему родной. Он стал совсем другим». Правда, к этому времени целая русская армия стала жертвой шпионажа, но когда это у нас жалели пушечного мяса.

Юрий ЮДИН.

 

Комментировать 0
Оставить комментарий
Как пользователь
социальной сети
Аноним
подписка на газету кузбасс
объявление в газете кузбасс
объявление в газете кузбасс
подписка на газету кузбасс