Соцсети:

Читатель

28 октября 2011 | Газета «Кузбасс»

Вид на Прагу из Парижа

Милан Кундера. Занавес. Пер. с фр. А. Смирновой. СПб., Азбука-классика, 2010. 240 с.

Кундера – самый известный из нынешних чешских прозаиков. Впрочем, покинув Прагу вскоре после событий 1968 года и поселившись в Париже, он уже с конца семидесятых пишет по-французски. Книжка представляет собою эссе о жанре романа в разных национальных традициях; в центре внимания автора – «Дон Кихот» и «Гаргантюа и Пантагрюэль», романы Филдинга и Стерна, «Госпожа Бовари» и «Анна Каренина», романные циклы Бальзака и Пруста, «Идиот» Достоевского и «Человек без свойств» Музиля. А также, понятно, Кафка и Гашек. Вообще автор очень старается выглядеть просвещенным космополитом, но то и дело поневоле возвращается к 1968 году, роковому рубежу чешской истории и собственной жизни.

Кундера жалуется, что его всегда воспринимали как «беженца из Восточной Европы» и сравнивали то с Достоевским и Гоголем, то с Буниным и Пастернаком. Он восхищается русскими писателями, но яростно отрицает существование «славянского мира»; с византийско-русской традицией он не чувствует ничего общего (как будто святые Кирилл и Мефодий подвизались не в Праге, а самый знаменитый чешский модернист Альфонс Муха не писал панславянских картин). Поэтому Кундера пытается выделить некую центральноевропейскую традицию, относя к ней своих земляков-пражан, а также австрийцев Музиля и Броха и румын-эмигрантов вроде Ионеско и Эмиля Чорана. На мой взгляд, это вполне искусственное образование, а впрочем, вольному воля.

Размышления Кундеры о романном жанре местами остроумны, но в целом сильно уступают, например, лекциям о западноевропейской литературе Владимира Набокова (это сравнение неизбежно – оба перешли на другой язык, оба подходили к своей задаче с позиций романиста, а не филолога). Некоторые пассажи грешат неприятным кокетством: «Человек становится знаменитым, когда число тех, кто его знает, намного превышает число тех, кого знает он сам. Признание, которым пользуется крупный хирург, – это не слава: им восхищаются не публика, а его пациенты, его коллеги. А слава – это нарушение равновесия. Есть профессии, которым слава сопутствует фатально, неизбежно: политики, манекенщицы, спортсмены, художники. Слава людей творческих профессий – самая чудовищная из всех, поскольку содержит в себе идею бессмертия… Это проклятие романиста: его порядочность привязана к позорному столбу мании величия». По сути, здесь нет конфликта интересов: ведь сам Кундера признает, что если посредственный сантехник полезен людям, то посредственный поэт не нужен никому. А по тону это напоминает пресловутое «Нелегкая судьба журналиста-международника опять забросила меня в Париж».

 

Вид на Прагу из Лондона

Ричард Бертон. Прага: История города. Пер. с англ. Д. Бабейкиной. М., Эксмо, СПб., Мидгард, 2009. 384 с.

Очень хотелось вставить на эту «чешскую» страницу «Читателя» рецензию на роман Умберто Эко «Пражское кладбище»; он уже переведен на русский, но еще не вышел из печати. Зато под руку попался очень неплохой путеводитель по Праге, щедро нафаршированный историческими сведениями. Этим он выгодно отличается от других гидов, русскоязычных и переводных: как правило, они поверхностны и бессистемны. Правда, у Петра Вайля в «Гении места» есть отличный очерк о Праге, но очень уж краткий.

Бертон не просто приводит сведения о городских памятниках и исторических личностях, символах и обычаях. Он рассказывает о ключевых периодах чешской истории, сформировавших сам характер этого народа. Героический период – времена Яна Гуса и Яна Жижки, провозвестников европейской Реформации. В 1620 году в битве при Белой горе католики разбили протестантов, чехи утратили независимость, и начался период мистический, связанный с именами короля Рудольфа, покровителя алхимиков; св. Яна Непомуцкого в нимбе со звездочками, как на эмблеме студии «Парамаунт»; рабби Лёва – создателя знаменитого Голема. Затем начало XIX века – чешское «национальное возрождение» (интересно, что затеяли это движение пражские немцы; чехи позже отплатили им антинемецкими погромами). Затем 1918–1938: первый период независимости, расцвет театра, архитектуры и словесности (Гашек, Кафка, Чапек, «Пражский лингвистический кружок» Романа Якобсона). Наконец, гитлеровская оккупация и период советизации (чехи считают их равнозначными бедствиями). При этом со времен Жижки чехи почти не оказывали завоевателям сопротивления. В этом смысле главный здешний писатель – не Кафка, а Гашек: герои Кафки в борьбе с роком все-таки трепыхаются, бравый солдат Швейк предпочитает с невинным видом дурачить власти. Эта тактика принесла результат: из мировых войн чехи вышли с наименьшими потерями, Прагу не бомбили ни немцы, ни русские, и она осталась городом-памятником. Но чехи всегда недовольны. Когда-то они кляли немцев, потом русских, теперь в объединенной Европе задыхаются от регламентации экономики европейской бюрократией. В общем, ничего удивительного: многие любят Париж, но не любят французов; с Прагой та же история.

Бертон, на мой вкус, слишком много места уделяет политике и музыке и слишком мало – мистике и алхимии, нагнетающим неповторимую пражскую атмосферу. Зато он умело анализирует архитектуру и убедительно выделяет главные городские мифы: мученичество, театр марионеток, Голем и другие движущиеся статуи, вплоть до чапековских роботов. Впрочем, автор признает, что настоящая книга о Праге еще не написана. Что ж, дождемся романа Эко.

Швейк как воплощение бога Гермеса

Ярослав Гашек. Похождения бравого солдата Швейка. Пер. с чешского П. Богатырева. Любое издание.

Швейка объявляет воплощением Гермеса сам Гашек. В сцене возвращения Швейка в свою роту следует описание: «Бравый солдат Швейк держал руку у козырька, и это очень шло к его совершенно довольной, беспечной физиономии. Он выглядел как греческий бог воровства, облеченный в скромную форму австрийского пехотинца». Гермес – один из самых известных трикстеров, то есть баснословных плутов. При этом у него есть и черты культурного героя: например, он изобрел лиру, но затем вручил ее Аполлону, отказавшись от музыкальной карьеры. Швейк на протяжении романа проявляет самые неожиданные таланты, но сам не придает им никакого значения.

Первый подвиг Гермеса – похищение быков Аполлона. Швейк повторяет это деяние несколько раз, добывая для своего поручика то собаку, то курицу, а также участвуя в покупке коровы в качестве квартирмейстера. Но уловки Швейка куда разнообразней (симуляция болезней, перекраска собак и подделка их родословных, странный способ догонять свою роту, направляясь в противоположную сторону , умение дурачить с невинным видом начальство).

Гермес носит и черты шамана, посредника между богами и людьми: он провожает в Аид души умерших; это всеобщий посредник, умеющий справиться даже с адским стражем Цербером и псами Гекаты. Швейк в мирной жизни – торговец собаками. На службе у фельдкурата Каца он служит литургию, обеспечивает все необходимое для соборования и т. п. Во многих анекдотах Швейка речь идет о жизни и смерти: самый наглядный из них – это история о злосчастном телеграфисте Юнгвирте и депешах с того света. Нельзя не отметить и восхитительный эпизод Большой Игры в «Столетнем кафе»: герой, оставшийся в многомиллионном выигрыше, сходит с ума.

Сам Швейк угодил в сумасшедший дом благодаря загадке, заданной судебным психиатрам: «Стоит четырехэтажный дом, в каждом этаже по восьми окон, на крыше два слуховых окна и две трубы, в каждом этаже по два квартиранта. А теперь скажите, господа, в каком году умерла у швейцара его бабушка?». Загадка эта не столь абсурдна, как кажется на первый взгляд, если допустить, что она восходит к ближневосточному мифу, известному финикийцам и хеттам. Кузнец Кусар строит дворец для громовержца Балу и уговаривает его сделать в нем окно; Балу сначала противится, затем соглашается; именно через это окно Балу настигает смерть, посланная владыкой преисподней Муту. В доме, описанном Швейком, 36 отверстий, не считая дверей; по мифической логике, столько же раз туда могла проникнуть смерть . Пусть для отгадки данных недостаточно, согласимся, что сама задача имеет смысл .

Напомним также, что Швейку есть порассказать и по части переселения душ: «Я вычитал, что один индийский император после смерти превратился в свинью, а когда эту свинью закололи, он превратился в обезьяну, из обезьяны в барсука, из барсука в министра. На военной службе я убедился, что в этом есть доля правды. Ведь всякий, у кого на эполетах хоть одна звездочка, обзывает солдат либо морской свиньей, либо другим каким звериным именем». В конечном же итоге все действие романа происходит как бы в пограничной ситуации, между жизнью и смертью: герои уже оторваны от мирной жизни, но еще не вполне окунулись в военную, потому что до передовой они так и не добираются.

В романе фигурирует множество аптекарей и химиков-любителей, что приближает нас к теме алхимии, которой покровительствует Гермес. Сам Швейк обучался когда-то аптекарскому ремеслу; недаром даже собак он перекрашивает разведенным ляписом (то есть «камнем»). Не забудем и дедушку-полковника, в гневе именующего вольноопределяющегося Железного «Метным, Олофьянным, Сфинцовым»: налицо символическая трансмутация металлов.

Наконец, обратимся к герменевтике – науке толкования смыслов. Швейк обладает незаурядными лингвистическими способностями: он способен объясниться по-немецки, не полезет за словом в карман в разговоре с венгром, поляком и евреем, владеет начатками церковной латыни. Переодевшись в русскую форму и оказавшись в плену у своих, Швейк быстро делает карьеру переводчика. Но еще важнее его гиперфилологический гений: к любой житейской ситуации он способен мгновенно подобрать параллельный текст в виде анекдота или притчи. В общем, как говорит Швейку в одном эпизоде поручик Лукаш: «Если бы вы только все правильно объясняли…»

Юрий ЮДИН.

 

 

Комментировать 0
Оставить комментарий
Как пользователь
социальной сети
Аноним
подписка на газету кузбасс
объявление в газете кузбасс
объявление в газете кузбасс
подписка на газету кузбасс