Читатель

14 октября 2011 | Газета «Кузбасс»

 

Мелкотравчатые

Робер Мерль. За стеклом. Роман. Пер с франц. Л. Зониной. М., АСТ, 2011. 474 с.

Мерль – прекрасный беллетрист, в совершенстве владеющий секретами занимательности. Первоначальную известность ему доставил автобиографический роман о войне «Уик-энд на берегу океана» (1949). Затем были робинзонады-утопии («Остров», 1962) и робинзонады-антиутопии («Мальвиль», 1972), антиутопия с анималистическими мотивами в духе Свифта («Разумное животное», 1967), психологические триллеры о войне («Смерть – мое ремесло», 1953) и терроризме («Мадрапур», 1976). Была еще серия исторических романов – у нас их еще и не начинали переводить, хотя это наверняка не менее интересное чтение, чем «Проклятые короли» Мориса Дрюона.

А в романе «За стеклом» (1970) Мерль вернулся к автобиографической тематике – книжка повествует о студенческих бунтах 1968 года во Франции; автор всю жизнь совмещал ремесло писателя с университетской профессурой и был их непосредственным свидетелем. Действие продолжается одни сутки, с утра до утра, что придает повествованию этакий лабораторно-экспериментальный характер (за французским названием «Derriere la vitre» маячит латинское in vitro, что значит «в пробирке»). Выведены фигуры исторические (декан Граппен, лидер бунтарей Кон-Бендит) и вымышленные (девственник и девственница, благополучно теряющие невинность; несколько левацких активистов разного толка; неудачник-преподаватель и самодовольный профессор; алжирский рабочий-иммигрант и пр.).

Читать интересно – безотносительно от того, насколько французская буря в стакане воды актуальна для нас сегодня. В самом деле, у нас 1968 год – это танки в Праге, символический перелом от оттепели к застою. Сытых бунтов зажравшейся молодежи у нас до сих пор не наблюдается – студенчество, слава богу, инертно, несмотря на все усилия селигеровцев и нашистов, лимоновцев и организаторов всяческих флэш-мобов. Зато межнациональные трения нынче предстают далеко не такими трогательными, как в романе Мерля – и во Франции, где алжирцы благополучно укоренились и пытаются насаждать свои порядки, и в России, где их роль играют пылкие кавказцы.

 

Непобежденный

Владимир Набоков. Лекции о «Дон Кихоте». Пер с англ. И. Бернштейн и др. СПб., Азбука-классика, 2010. 320 с.

Книжка представляет собою цикл лекций, прочитанных писателем в Гарвардском университете в 1951–52 гг., с добавлениями из набоковского архива и комментариями. Интересно, что примерно тогда же Набокова прочили в штатные преподаватели Гарварда, но знаменитый филолог Роман Якобсон, также русский эмигрант, выступил против. Его спросили: «Почему, Набоков ведь крупный писатель?» Он отвечал: «Слон – крупное животное, но никто не предлагает ему на этом основании возглавить кафедру зоологии». Вот эта книжка как раз показывает, что один слон может сказать о другом слоне и почему писатели преподают словесность в американских университетах наряду со специалистами-литературоведами.

С одной стороны, Сервантес – крупнейший испанский писатель, родоначальник национальной литературы, как Данте в Италии, Шекспир в Англии, Гете в Германии, Пушкин в России. С другой стороны, его Дон Кихот – такой же всемирно-нарицательный образ, как Дон Жуан, доктор Фауст или бравый солдат Швейк. Одно из этих угодий вовсе не обязательно бывает связано с другим. Например, чехи создателя Швейка вовсе не считают великим классиком: в Праге нет ни памятника Ярославу Гашеку, ни соответствующего литературного музея (хотя роль его в какой-то мере играет мемориальная пивная «У чаши»). Для иностранцев в Праге есть Кафка, с музеем в новейшем вкусе и затейливым памятником, а сами чехи чрезвычайно почитают почти неизвестных у нас Яна Амоса Коменского или Божену Немцову: именно их портреты красуются на денежных купюрах.

И так далее. Шерлок Холмс – великий образ, но Конан Дойль вовсе не считается великим классиком. Никто не скажет, что Александр Беляев и Александр Гладков – крупнейшие писатели своего времени, хотя созданные ими Ихтиандр и поручик Ржевский стали героями анекдотов. В той же Испании сюжет о Дон Жуане и Каменном госте сочинил младший современник Сервантеса – драматург Тирсо де Молина, но никто не назовет его основоположником и родоначальником.

Более того, если мы откроем собрание сочинений Сервантеса, то не найдем там ничего близкого по литературному качеству к его великому роману. Между тем вялые «Назидательные новеллы», десяток несмешных комедий и высокопарно-нелепый роман «Персилес и Сихизмунда» написаны той же рукой, что и приключения Рыцаря Печального Образа. Примерно так же газетные фельетоны Гашека, Ильфа и Петрова интересны теперь только как питательная среда, навоз, из которого произросли Швейк и Остап Бендер. Так, может статься, Сервантесу просто случайно повезло попасть в яблочко с «Дон Кихотом», а остальное за 500 лет довершила критика?

Набоков не изображает специалиста по испанской литературе, он просто внимательно читает роман и последовательно опровергает многие вздорные мнения. Сервантес вовсе не изобразитель своей эпохи – действие романа протекает на «нелепых постоялых дворах, где толпятся запоздалые герои итальянских новелл» и в «нелепых горах, которые кишат тоскующими рифмоплетами в костюмах аркадских пастухов»; правды здесь не больше, чем в сказках о Санта-Клаусе. Сервантеса считают непревзойденным юмористом, но комические приемы его сегодня не вызывают и тени улыбки; юмор вообще товар скоропортящийся. Сервантес вовсе не великий гуманист: многие сцены романа дышат отвратительной жестокостью. Сервантес не бьется над каждым словом, как Флобер, и не расчисляет хитроумной композиции, как Дант, а пишет, как бог на душу положит…

И в то же время Сервантес – великий писатель. Набоков доказывает это с помощью любопытного приема – он рассматривает 40 поединков Дон Кихота и тщательно подсчитывает его победы и поражения (включая моральные). «Один из критиков заметил, что в длинной череде битв Дон Кихот никогда не одерживает победу. Разумеется, чтобы писать о книге, нужно ее прочесть. Мы ее прочли и в состоянии опровергнуть непостижимое утверждение нашего критика… Финальный счет – 20:20, или, если придерживаться теннисного счета, – 6:3, 3:6, 6:4, 5:7. Но пятый сет так и не будет сыгран; матч прерывает Смерть… Более того, в первой и второй частях книги счет тоже равный: соответственно 13:13 и 7:7. Странно видеть столь устойчивое равновесие побед и поражений в не слишком связной, сметанной на живую нитку книге. Причина тому – таинственное чутье писателя, художественная интуиция, стремящаяся к гармонии».

Безотчетное

Лев Кассиль. Кондуит и Швамбрания. М., Астрель, Владимир, ВКТ, 2011. 574 с.

Автобиографический роман Кассиля – детская классика. Написанная по свежим революционным следам, книжка до сих пор регулярно переиздается в разнообразных детских сериях. Повод написать о ней представился потому, что ровно 80 лет назад вышла вторая повесть, «Швамбрания», и дилогия предстала перед читателем в нынешнем ее виде. А игру в волшебную страну мальчики из провинциальной Покровской слободы (предместья Саратова на другом берегу Волги) начали 100 лет назад, так что у книжки нынче двойной юбилей.

В книжке намеренно сталкиваются две утопии. Во-первых, зачарованная страна детской мечты, с романтическими путешественниками и опереточными принцессами и злодеями (они носят имена патентованных лекарственных средств – Каскара Саграда и Уродонал Шателена). Во-вторых, большевистский проект построения нового мира на ровном месте (в буквальном смысле – степи под Саратовом плоски, как стол). В детстве меня больше привлекала волшебная страна, хотя и про нравы старой гимназии читать было интересно. Нынче бросаются в глаза прежде всего усилия хорошего еврейского мальчика и всего интеллигентного докторского семейства уговорить самих себя, что новый страшноватый режим – это именно то, чего они ждали в своих демократических мечтаниях. Автор старается представить полуграмотных комиссаров и хмурых чекистов столь же романтическими фигурами, что и бравых швамбранов, а лишения собственного семейства (реквизиции, уплотнения, мобилизация отца на фронт в качестве военного доктора, голод, тиф) изображает с несколько натужным юмором. Отсюда видно, что Лев Кассиль – куда менее талантливый писатель, чем, например, Аркадий Гайдар. У того в каждой новой повести, в полном соответствии с линией партии, также орудовали то кулаки, то вредители, то диверсанты, то шпионы, но все превозмогала «теплота и верность тона», о которой применительно к прозе Гайдара говорил Маршак. У Кассиля же тон более фельетонный, хотя многие страницы книжки не утратили своего обаяния: отдельные каламбуры («папонты пасутся в маморотниках») и загадки («если кит на слона влезет, кто кого сборет») я вспоминаю всю жизнь.

Мне довелось не так давно побывать и в Покровске. Богатых хохлов-хуторян здесь ликвидировали во время коллективизации, в 1931-м городок сделали столицей автономной республики немцев Поволжья и переименовали в Энгельс, в 1941-м республику ликвидировали, но имя классика марксизма город носит до сих пор. Отсюда вышло немало известных людей – композитор Шнитке, художник-академик Мыльников, парочка космонавтов, но собственным домом-музеем может похвастаться только Лев Кассиль. Имеется также военная база дальней авиации и театр оперетты. В общем, дело швамбран живет и побеждает.

 

 

Юрий ЮДИН.

 

 

Комментировать 0
Оставить комментарий
Как пользователь
социальной сети
Аноним
подписка на газету кузбасс
объявление в газете кузбасс
объявление в газете кузбасс
подписка на газету кузбасс