Соцсети:

День топора.

22 июля 2011 | Газета «Кузбасс»

Есть, оказывается, и такой праздник, и даже международный: его празднуют в России и в Эстонии во второй половине июля или в начале августа. В Ярославской области, в селе Новый Некоуз, он проводится уже десять лет; в селе Зоркальцево под Томском и в Нарве, эстонском городе на самой границе с Россией, это празднество тоже стало традиционным. Где-то в этот день устраивают конкурсы плотницкого мастерства, где-то соревнуются в бросании топоров.

Я сам знавал мужика, который тремя бросками топорика с десяти шагов обещал на спор разрубить пополам пришпиленную к дереву верхонку. Пари он, правда, проиграл, но от рукавицы мало что осталось, так, лапша какая-то.

Очень вероятно, что этот праздник приобретет популярность и в других странах и будет признан ЮНЕСКО (или кто там провозглашает международные памятные дни), потому что топор – один из самых древних предметов материальной культуры. Топор гораздо старше человека – по крайней мере, «человека современного типа», или кроманьонца. Каменным топором, поначалу в форме рубила, активно пользовался уже «человек прямоходящий», homo erectus, появившийся чуть ли не 2 миллиона лет назад. Эти эректусы жили и в наших местах – на Русской равнине и в Сибири. Они вымерли 26 тысяч лет назад, как раз когда кроманьонцы завершали свое расселение по лицу Земли. Может статься, именно от них пошли наши россказни о лешем и снежном человеке.

Ручку к каменному топору приделали уже неандертальцы, с которыми мы теперь тоже считаемся родством. С этого времени топор стал не только орудием труда, но и грозным оружием. Далее топор развивался по разным линиям: как оружие – от ручной алебарды до ракеты «томагавк»; как орудие труда – от кирки и кайла до экскаватора и угольного комбайна; как воплощение самой идеи рассекания – от гильотины до рубильника. И в то же время в главном своем амплуа, как инструмент для рубки дерева и мяса, топор остался почти неизменным, а стало быть, он с самого начала был совершенным изобретением.

Владимир Даль пишет: «ТОПОР, секира (стар.) или сокира (юж.), железное, насталенное орудие, для тески и рубки, в котором отличают: лопасть с лезом и обух с проухом, а обух насаживается на топорище, деревянную рукоять, кривую, выкаченную. Топор плотничий, с широкою, тонкою лопастью и с острым носком; мясничий, самый большой, широкий и тяжелый; мастеровой и столярный, одноручный, небольшой; обрубной или баклушный, еще меньше; лесниковый, лесосечный, лопасть почти вполовину уже, но долгая и обще с обухом толстой ковки, на долгом и прямом топорище; мужичий топор, небольшой и толстый; дровяной, дровосечный и дроворубный, как мужичий, но еще вальяжнее, с толстым обухом… Топоришка бочарный, вдвое меньше, одноручный. Как оружие топор изменяется в образе и зовется: алебардой, бердышем, протазаном, чеканом и пр.».

Далее следует целый ворох пословиц, выпишем из них только самые выразительные. Соха кормит, топор одевает, топор обувает. Злой человек, как топор: не обрежет, так зашибет. Плотник думает с топором. Не соха царю оброк платит, а топор. В семи дворах один топор. Семь топоров вместе лежат, а две прялки врозь. Украли топор, так и топорище в печь. Погнался за топорищем, да топор утопил… Отсюда уже понятен образ жизни русского мужика, особенно в нечерноземных губерниях, где земля еле-еле доставляла средства, чтобы не умереть с голоду, а деньги приходилось зарабатывать отхожим промыслом, обыкновенно плотницким. Впрочем, целые губернии промышляли и лесорубным или столярным ремеслом: возьмите роман Мельникова-Печерского «В лесах», там этим занятиям посвящено немало страниц, исполненных самой высокой поэзии.

Есть три известные мифологемы – про суп из топора; про бритье топором; про избу или храм, срубленный одним топором. Рецепт супа известен – его ежегодно варят те же эстонцы в Нарве: топор моют, обмазывают жиром и кладут вариться, добавляют картошку, морковку, капусту и лук, через полчаса топор вынимают и подают эти щи на стол, со сметаной и накрошенным яйцом. У нас ни один плотник этой жижицей не наелся бы, разве что топоризна у них там, в Евросоюзе, сильно наваристая… В рассуждении бритья топором – это идея тоже какая-то отвлеченная, потому что плотники бритьем себя утруждали редко, а образованным сословиям, надо думать, было чем поскоблиться.

Что же касается деревянного зодчества, это и впрямь наш оригинальный вклад в мировое архитектурное наследие; есть мнение, что даже самые затейливые наши храмы, вроде собора Покрова-на-рву, он же Василия Блаженного, – не более чем каменные вариации деревянных теремов. И то сказать: европейцы свои леса свели уже к XII веку (причины тут было две, причем взаимообусловленные: все больше дерева пережигалось на уголь для нужд металлургии; поэтому железо стало доступнее, и широко распространился большой лесорубный топор). С тех пор строить им пришлось из камня, и готические соборы, похоже, имитировали именно утраченные леса. Зато лесное свое хозяйство европейцы, в особенности немцы, уже тогда регламентировали самым строгим образом, и эти порядки, с небольшими вариациями, действуют до сих пор. У нас же леса до сих пор немерено, поэтому и порядка в нем нет («закон – тайга»); прошлогодние лесные пожары это с очевидностью доказали. Неудивительно, что вплоть до авангарда и конструктивизма начала ХХ века мы отличались в основном по деревянной части; даже первый мавзолей Ленина был деревянным. Кстати сказать, и в селе Щегловском, нынешнем городе Кемерово, еще сто лет назад было всего одно каменное строение – церковный свечной склад.

Был еще один баснословный мужик с топором – Раскольников из популярного романа для подростков. Тут даже распространяться особенно не приходится, достаточно привести анекдот, стилизованный под Хармса: «Лев Толстой и Достоевский поспорили, кто лучше роман напишет. Судить пригласили Тургенева. Толстой побежал домой, заперся в кабинете и начал писать… А Достоевский сидит у себя и думает: «Тургенев – человек робкий. Он сейчас сидит у себя и думает: «Достоевский – человек нервный. Если я скажу, что его роман хуже, он и зарубить может». Что мне стараться? Нарочно напишу роман похуже, все равно денежки мои будут». (На сто рублей поспорили.) А Тургенев в это время сидит у себя и думает: «Достоевский – человек нервный. Если я скажу, что его роман хуже, он и зарубить может. С другой стороны, Толстой – граф. Тоже лучше не связываться. Ну их совсем». И в ту же ночь потихонечку уехал в Баден-Баден».

И если уж речь зашла о Хармсе, у него тоже есть одно сакраментальное стихотворение.

Иван Топорышкин пошел на охоту,

С ним пудель пошел, перепрыгнув забор.

Иван, как бревно, провалился в болото,

А пудель в реке утонул, как топор.

Иван Топорышкин пошел на охоту,

С ним пудель вприпрыжку пошел, как топор…

И так далее: Иван, топор и пудель выделывают самые эксцентрические номера во всевозможных сочетаниях. Я этот стишок помню с детства, но только сейчас догадался, что пудель здесь (как и во всей мировой литературе со времен «Фауста») изображает нечистую силу. Вот оно как получается: вся жизнь нашего Ивана – это вынужденные пляски с дьяволом, и только топор его во всех этих передрягах неизменно выручает.

 

Юрий ЮДИН.

 

Комментировать 0
Оставить комментарий
Как пользователь
социальной сети
Аноним
подписка на газету кузбасс
объявление в газете кузбасс
объявление в газете кузбасс
подписка на газету кузбасс