Вышел месяц из тумана

В нынешнем году стукнет 300 лет Михайле Ломоносову (1711–1765), идолу русской науки и русской словесности. Он и нам в Кузбассе не чужой: во-первых, земляк нашим чалдонам (Сибирь поначалу заселяли северяне наряду с казаками и кержаками); во-вторых, коллега нашим горнякам (когда Михайлу посылали в Германию, из него хотели сделать специалиста по горному делу).

Общий курс наук Ломоносов прошел в Марбурге, а затем отправился специализироваться в горняцкий Фрайбург к Иоганну-Фридриху Генкелю. Тут, однако, коса в первый раз нашла на камень: Генкель жаловался, что Ломоносов «не лучших нравов и привержен к вину», зато в рудники ему «спускаться не слишком не по сердцу». Михайло из Фрайбурга сбежал и несколько месяцев бродяжничал, между делом женился, чуть не завербовался в прусскую армию, побывал в Австрии и в Голландии.

В 1741 году вернулся в Россию и определился сразу адъюнктом в Академию наук. Это как если бы нынешнего студента-недоучку (пусть и престижного вуза вроде Принстона или Кембриджа) сделали сразу членом-корреспондентом. Но у Ломоносова были могущественные покровители, да и вообще русскими учеными кадрами тогда не разбрасывались, тем более что в академии сидели почти одни иностранцы. Через четыре года Михайло Васильевич стал и полным академиком. Правда, к рудникам он уже не приближался и на пушечный выстрел, зато сочинил труды «Первые основания металлургии или рудных дел» (1743, издано в 1763) и «О слоях земных» (1763).

«Основания металлургии» одни называют первым русским учебником горного дела; другие указывают, что это конспективный перевод труда немца Георгия Агриколы, который вышел на двести лет ранее, но оставался актуальным. Во втором сочинении выдвигается оригинальная теория органического происхождения угля, нефти и асфальта («жидовской смолы»). В 1940-е, в рамках «борьбы с низкопоклонством перед Западом», Ломоносова провозгласили в СССР корифеем всех наук и автором закона сохранения массы, именуемым в советских учебниках «законом Ломоносова – Лавуазье». Нынче академик Владимир Захаров заявляет, что Ломоносов – дутая фигура, и «весь его вклад в науку – перевод двух учебников с немецкого языка». Мы нарочно приводим полярные точки зрения, чтобы показать степень мифологизации этой фигуры: о ком попало триста лет кряду спорить не будут. Впрочем, теоретические труды Ломоносова часто оставались незаконченными: Михайло Васильевич был титан возрожденческого типа и в занятиях своих поневоле разбрасывался; да и действие горячительных напитков себя оказывало.

Личный вклад Ломоносова в развитие Кузбасса заключается в следующем. Летом 1721 года экспедиция Даниила Мессершмидта бродила по Сибири и обнаружила каменный уголь близ Кузнецка (тем же летом на Горелой горе нашел уголь Михайло Волков). Вернадский пишет, что Мессершмидт «имел все данные сделаться великим натуралистом», но остался в истории великим неудачником из-за своего строптивого характера. Он вернулся из Сибири в 1729 году и привез изрядный научный материал, но не поладил с петербургским начальством. Материалы передали в Кунсткамеру; немец же умер в нужде, лишь его наследникам заплатили что причитается. Коллекции и дневники Мессершмидта лет пятнадцать лежали под спудом, пока их разбором не занялся Ломоносов и не ввел их в научный оборот. Позже эти материалы использовали все сибирские экспедиции XVIII–XIX веков. Академик Иван Герман, инженер-поручик Соколовский, геолог Петр Чихачев, открывая нашу «всероссийскую кочегарку», танцевали именно от этой печки.

С ломоносовской «Оды на взятие Хотина» (1739) принято отсчитывать рождение новой русской словесности: до того вирши у нас были силлабическими на польский манер, Михайло Васильевич придал отечественной поэзии облик, привычный нашему глазу, и звучание, привычное нашему уху. Владислав Ходасевич (который, кстати, в этом году тоже юбиляр, ему исполнится 120) писал по этому поводу:

Из памяти изгрызли годы,

За что и кто в Хотине пал,

Но первый звук Хотинской оды

Нам первым криком жизни стал.

Собственно говоря, 300 лет со дня рождения Ломоносова – это и есть три века русской литературы. XVIII – это ответ на петровские преобразования, реформа поэзии по немецкому образцу; стихи еще пестрят старославянизмами, но уже стали гладкими и благозвучными, и им подвластны все классические жанры: ода и сатира, басня и мадригал, трагедия и комедия. XIX – это реакция на победу над Наполеоном и французская изящная прививка, ее ближние последствия – стихи Пушкина, проза Гоголя, история Карамзина, перевод Библии с церковнославянского на русский язык, так называемый синодальный. В ХХ веке было целых две ломки, в 1914–1917 и 1941–1945 годах; результатом было появление Маяковского и Бродского. Один увел поэзию максимально далеко от классических образцов, другой ее к ним вернул да вдобавок сделал русской просодии английскую прививку; оба – поэты, сходные с Ломоносовым типологически: такие же громокипящие.

Михайло Васильевич был несомненный гений: чтобы в этом убедиться, достаточно перечесть его «Вечернее размышление о Божием Величестве при случае великого северного сияния». По справедливости, Ломоносова следовало бы понимать как фигуру типа Гете: большой поэт, который на досуге балуется науками (Гете баловался натурфилософией и выдумал собственную теорию цвета). Отсюда же бешеный нрав Ломоносова: гений – это всегда талант плюс характер, одного таланта мало, что видно на примере того же Мессершмидта.

Вячеслав Пьецух пишет: «Изящная словесность стояла в России исключительно высоко, много выше политики, бальных танцев, коммерции и наук… Граф Кирилл Разумовский, президент Санкт-Петербургской академии, говорил Ломоносову: «Брось ты, Михайла Васильевич, свои реторты, пиши стихи!» А великий наш ученый в ответ: «Позвольте, граф Кирилла Григорьевич, хоть на досуге наукой заниматься вместо бильярду». Тут как-то все с ног на голову: именно Ломоносов утвердил престиж словесности и звание литератора. Его современники особенным уважением не пользовались: Тредиаковский регулярно бывал бит, Сумарокова травила придворная челядь. «Ломоносов же был иного покроя, — восхищался Пушкин, — с ним шутить было накладно. Он везде был тот же: дома, где все его трепетали; во дворце, где он дирал за уши пажей; в Академии, где, по свидетельству Шлецера, не смели при нем пикнуть». Михайло Васильевич потому и утвердился так прочно, что стоял на двух ногах: одна опора – наука, другая – словесность. Это потом русские стихотворцы по пути, проторенному Ломоносовым, стали выходить в сенаторы и министры, как Гавриил Державин и Иван Дмитриев.

Если Пушкин – солнце русской поэзии, то Ломоносов – ее месяц. Светило вроде бы менее яркое, но ведь писал же Козьма Прутков: «Если у тебя спрошено будет: что полезнее, солнце или месяц? – ответствуй: месяц. Ибо солнце светит днем, когда и без того светло, а месяц – ночью». В рассуждении нашей словесности это совершенно справедливо. А что наш месяц несколько краснорож и с мутноватым взором – ну уж какой есть, как говорится, любим мы его не за это.